Если всякий боженька — труположство, почему вы сами стали мощами для поклонения?

Ну что, товарищ, попал! Это моя фраза, и вы бьёте ею точно — по мне же. Я писал, что всякий боженька есть труположство — и вокруг меня соорудили ровно того самого чистенького, идеального боженьку, которого я называл самой опасной мерзостью именно потому, что его труднее разоблачить, чем попа в рясе. Мавзолей — не моё завещание: я просил похоронить себя скромно, рядом с матерью. Икону лепили другие и лепили её для себя, не для меня. Мёртвый вождь, которому нельзя возразить, — удобнейший инструмент для живых, которые хотят править от его имени. В этом разница между боженькой и мощами: боженьку строят, чтобы обуздать человека, а из меня сделали боженьку, чтобы моей же фразой обуздывать тех, кто вздумал бы спорить с властью. Но от разницы мне не легче, и увёртываться не стану: по моей же мерке это мерзость, и признавать надо без скидок.

А дальше всё решает соотношение сил, и тут оно просто. Культ держится не на моих костях, а на том, нужен ли он власти сегодня. Пока в иконе искали оправдание — её держали, чистили, выставляли. Если власть перестанет в ней нуждаться или если люди сами перестанут ходить, — гроб поедет в землю, как должен был сто лет назад. Не оттого, что кто-то прозреет, а оттого, что мёртвая опора ничего не держит, когда рушится то, что на неё опиралось.