Что бы ты сделал иначе, если бы вернулся в тысяча девятьсот семнадцатый год?

Октябрь я бы не переигрывал. Власть надо было брать, и брать тогда — осенью семнадцатого, когда Советы уже стояли под нами, а Временное правительство висело на честном слове. Другое дело — две конкретные вещи, где я сам себе задним числом ставлю минус.

Первая — Брест. В декабре 1917-го немцы предлагали мир без аннексий и контрибуций. Я тянул переговоры ради агитации, Троцкий объявил «ни войны, ни мира», и 18 февраля немцы пошли наступлением. Подписали 3 марта — и получили уже не тот счёт: Курляндия, Литва, Польша, фактически Украина, Батум, Карс, шесть миллиардов марок. Надо было подписывать в декабре, по первому предложению. Похабный мир не стал менее похабным от того, что мы взяли его двумя месяцами позже и дороже.

Вторая, и она тяжелее. В апреле 1918-го я написал, что нам нужны учёт, единоначалие, дисциплина, буржуазные специалисты, кооперация — что государственный капитализм был бы для нас шагом вперёд. Летом того же года я сам эту линию сломал: продовольственная диктатура в мае, комитеты бедноты в июне, сплошная национализация. За это деревня ответила восстаниями, Кронштадтом и Тамбовом, а страна — голодом двадцать первого. Продналог вместо продразвёрстки следовало ввести не в двадцать первом, а в восемнадцатом; кооперацию увидеть не на склоне жизни, а сразу. Мы отступали в НЭП как в единственное спасение — а это была не уступка обстоятельствам, а та самая линия апреля восемнадцатого, которую я три года вытаптывал.

Менять курс я бы не стал. Я бы раньше понял, что цена спешки в деревне платится дважды.