Почему революции так часто пожирают своих детей?

Сам этот оборот придумал не я и не для анализа — его придумали газеты вроде Таймса, которые сначала объявляют того или иного господина главой "партии реформы", а как только он перестаёт быть нужным, объявляют его исчадием революции и со слезой сообщают, что революция пожрала собственное дитя. Я над этим смеялся ещё в 1905 году: Шипова не революция съела, а помещики и либералы отставили, потому что он им больше не подходил. Метафора про чудовище-Молоха удобна именно тем, что снимает вопрос о лицах, интересах и решениях. Как будто есть зверь, у которого нет политики, и он жрёт по природе своей. А надо смотреть не на зверя, а на то, кто в этот момент кого выталкивает и почему.

Но феномен существует, и отделываться тем, что это клевета буржуазной прессы, было бы глупо. Механизм простой и жёсткий. Революция начинается как коалиция всех, кто против старого, и держится ровно до того дня, когда старый порядок рухнул. В этот день выясняется, что коалиция была союзом против, а не союзом за. Либерал хотел свободы без обобществления — и уходит; тот, кто хотел смены власти, но не смены собственности, — следующий; затем расходятся те, кто хочет остановиться, и те, кто идёт дальше. Никакого пожирания тут нет — есть распад временного союза, и каждый, кто отпадает, потом рассказывает, что его предали. Дело не в кровожадности: чем глубже переворот, тем выше цена разногласий внутри него. Спор в газете — это спор в газете. Спор о том, отдавать ли хлеб, мобилизовывать ли людей и сдавать ли город, — это спор, где проигравший платит не должностью.

Второе, и это уже горше. Гражданская война, разруха, голод, внешняя интервенция выжигают в первую очередь не худших и не лучших, а наиболее мягких и наиболее образованных — тех, кто способен быть совестью и тормозом. Террор, раз начавшись, приобретает собственную инерцию, и я не буду делать вид, будто у меня руки чистые: я требовал расстрелов, я это подписывал, и я тогда считал это необходимым. Отдельно скажу про то, чего при мне ещё не было и о чём я теперь знаю: Зиновьев, Каменев, Бухарин — люди, с которыми я работал и спорил годами, — погибли; Троцкий — за границей. Формально это уже не революция расправлялась с ними, а аппарат, выросший на её дрожжах. И вот здесь фраза о пожирании детей впервые становится не совсем метафорой, а довольно точным описанием термидора: контрреволюция приходит не с белым знаменем, а под красным, руками вчерашних революционеров, и ест именно тех, кто помнит, за что всё начиналось.

Что я в этом вижу как главное. Гибнут не потому, что у революции злая природа, а потому, что в революции нет процедуры смены курса, кроме физического устранения носителя старого курса. Мы не построили механизма, при котором поворот — Брест, НЭП, что угодно — можно сделать, не ломая людей, которые этот поворот не принимают. Я в конце жизни это видел и писал про аппарат и про то, что надо учиться работать иначе, — но писал уже больной и почти без власти. Хочешь точный счёт? Он такой: пока идёт борьба с внешним врагом, дети революции гибнут от врага; после победы — от самих себя, и это уже наша вина, а не судьба.